Переход

Переход

Состояния/˚ Развитие

Когда-то мне довелось прочитать в одной книге, что люди на Западе живут беспечно и стараются не думать о смерти, — так, будто они рождаются только однажды, и им никогда не придётся умирать, а на Востоке стремятся умереть так основательно, чтобы уже никогда не рождаться. Смерть в этом мире — граница, встающая непреодолимой стеной между нами и родным человеком, мера всей закончившейся жизни. Опыт, который получаешь, когда, по возможности спокойно и внимательно, сопровождаешь умирание близкого — особый, он многое даёт для понимания и этой жизни, и того, что смерти нет.

Когда живёшь далеко от родного человека, и обстоятельства не позволяют постоянно быть рядом, а возраст его преклонный, и болезнь не оставляет никаких шансов, то не можешь не задаваться вопросом, как спланировать всё так, чтобы успеть вовремя. Как сделать, чтобы не получилось, что он будет умирать один, в одиночестве, а ты даже не успеешь прилететь к нему.

Ты успокоил меня, сказав, что я почувствую, когда придёт время. И однажды папа позвонил мне и сказал, что его позвали на проверку, ничего особенного, просто надо приехать в хоспис, чтобы доктор посмотрел, как дела. Папа до самого конца так и не осознаёт, что с ним происходит. Ему кажется, что он просто простудился, что болезнь, которая разрушает его тело, — это недомогание, вызванное сквозняком. Его речь ясная, голос бодрый, хотя в нём и чувствуется неуверенность. А меня вдруг охватывает волнение, я думаю, что это, возможно, и есть тот момент, та точка невозврата, которой я ждала и страшилась.

Билет на самолёт куплен быстро, вещи в чемодане, последние часы перед вылетом. Ночью приходит сон-ощущение: вереница людей, для них всех время на земных часах истекло. Кто-то умирает с облегчением, кто-то отчаянно цепляется за жизнь, кто-то в страхе. Некоторые уходят в обидах и претензиях, не желая расставаться с собственным эгоизмом. Я чувствую на себе всё, что проживают они, и тоже умираю, ухожу, неожиданно для себя полностью осознавая, что происходит. Моя дочь — я вижу её перед собой — тоже когда-нибудь умрёт. Я знаю это и знаю, что она тоже это знает. И меня заполняет бесконечная грусть оттого, что я не успел сделать то, что должен был.

Проснувшись, я понимаю, что была с той частью папиной души, которая всё понимает и знает, что ему было дано многое, но самого важного из того, что хотел и к чему стремился, он не сделал. Ночь отступает, оставляя после себя состояние, будто всё уже свершилось, какой-то перелом, где-то пало решение, и запущен механизм. И теперь — как после всего, как за чертой. Сразу стало пусто и легко, что-то уже начало остывать и становиться прозрачнее. Лёгкий ветер гонит по улицам пыль и опавшие листья, всё вокруг будто пронизано жёстким рентгеновским излучением. От него странное ощущение в теле, меня постепенно выносит из тела вверх и немного назад. Теперь мне просто надо подчиниться и делать то, что должна.

Москва встречает обычной суетой. Естественным образом у меня получается скользить сквозь этот мир, не пересекаясь с ним. Только ожидание первой минуты в хосписе страшит меня. Я никогда там не была, я иду туда одна, и для папы это тоже впервые.

Но волновалась я зря. Тут уютно и спокойно. Тут выдачу наркотических веществ для обезболивания называют лечением. Милая, но ненужная мне попытка поддержать иллюзию, что если есть лечение, то и надежда тоже есть. Это место, где в стоящем в зимнем саду аквариуме плавают золотые рыбки, а на мягких диванах растянулись кошки. Тут тихо разговаривают и не вымогают взяток. Сюда можно прийти в любое время дня и ночи. Здесь даже есть комната, где можно попить чай вместе с персоналом, и тебя накормят обедом, потому что ты уже второй день забываешь поесть.

Когда я вхожу к папе, он спит на кровати, застеленной ярко-красным постельным бельём. Мне объясняют, что всегда делают так, если есть кровотечения, чтобы не пугать родных — на красном пятна крови не так заметны. Ещё вчера он бодро ходил по магазинам, изучал устройство компьютера. Исследователь в душе, даже в 87 лет хотел докопаться, по каким принципам работает Интернет, и как можно установить три операционные системы на одном маленьком старом жёстком диске. Но с того момента, как он переступил порог хосписа, всего за несколько часов до моего прилёта, всё происходит стремительно. Шестерни пришли в движение, колеса вращаются, мне остаётся только свидетельствовать процесс умирания и поддерживать папу, как могу.

Мне не тяжело, что папа уходит. Мне тяжело, что он уходит, так и не осознав, что происходит с ним. Так и не найдя то, что он искал. Так и не поверив, что найти это — возможно, как нашла это я. У меня с ним какая-то особая связь. С мамой — нет, а с ним — да. Могу я ещё как-то помочь ему в эти последние часы? Ты говоришь, что когда Душа без тела, с ней даже легче поддерживать связь, общаться, помогать ей и получать от неё помощь. Хорошо, я верю.

Мне повезло, я могу ночевать с ним рядом. Часы, дни и ночи в хосписе сливаются в одно. Включается йога. У меня ломит кости. Странное ощущение нереальности и открытости головы вверх захватывает меня. Я чувствую в своём теле то, что происходит с папой, у меня сильная слабость. Болит шея справа, там, где у него огромная опухоль, которая разрушает капилляры и быстро приближается к главным сосудам. Опасная способность к йоге — как выключать её в таких ситуациях?

Слабость растёт, ноги плохо держат меня. Ты говоришь, что состояние тела всё собрано в животе. Живот находится между эмоциями и тазовыми ощущениями. Таз даёт инстинкты. Эмоции задают тон настроя тела. В моём случае надо настраивать на таз, на его центр. Но как? Досада охватывает меня. Я отчётливо ощущаю что-то сзади, над плечами и по диагонали над головой, при всём старании я не могу спуститься ниже в тело… Это что-то — очень сильное, оно отвлекает и не позволяет сконцентрироваться на чём-либо другом. Даже во время работы я чувствую его больше, чем клавиши компьютера под пальцами. Одновременно я ощущаю, что я не одна, и нечто накрывает меня защитным капюшоном сзади и сверху.

Проходят часы. Папа уже не может сам встать с кровати. Какое-то время у меня получается ходить с ним, поддерживая его. Потом приходится прибегать к помощи медбрата, у меня одной уже не хватает сил. Ещё позавчера полностью самостоятельный, сейчас папа едва может есть с ложки. Он говорит мне, что будет кушать, только если в этом есть смысл. Он говорит, что рядом сидит человек в чёрном плаще. Я отвечаю, что сама не вижу незнакомого гостя, но он мне не мешает, пусть сидит, не стоит обращать на него внимание. Позже вокруг начинают бегать и веселиться дети. Я говорю, что это хорошо, когда кругом дети, от них светло и радостно, пусть даже они мне и не видны. Я отгоняю «пропеллеры», которые летают в воздухе вокруг нас: «Нет, папуля, не беспокойся, кушай, они не залетят тебе в рот, я прослежу за этим». Молоденький доктор, смущённо глядя мимо моих глаз, прописывает новый, более сильный наркотик, называя его лекарством. Он просит не бояться, что это вызовет привыкание, как страшатся близкие многих пациентов. Я отвечаю, что всё понимаю. Мне не нужны иллюзии, доктор, я просто хочу побыть с папой до его последней минуты, чтобы у него не было страха и одиночества, и облегчить ему переход. Наркотики помогают снять боли, поэтому, конечно, давайте наркотики.

Сидя на кровати и глядя куда-то в пространство, папа спрашивает меня, будет ли у него так же болеть тело, когда он родится снова. И связан ли момент рождения с тем, когда человек умирает в предыдущий раз. Я успокаиваю его, говорю, что ничего не потеряется, он начнёт не с начала, а с той ступеньки, до которой он поднялся. Но он — не его тело, ему не надо бояться таких же мучений в будущем. «А звёзды в момент следующего рождения?» — спрашивает он. Да, Силы будут в подобной же комбинации, как сейчас. Смерть — это только переход из одного состояния в другое, ты пропадёшь из этого мира, но родишься в другом. Когда мы плачем по умершему, на самом деле мы плачем по самим себе, оставшимся здесь в одиночестве.

Как людям справляться со смертью близких и дорогих им людей? По моему опыту надо идти по всем уровням сверху вниз. На уровне веры и смысла у меня и не было проблемы вовсе. Если знаешь, ради чего ты живёшь, если уже есть опыт того, что мы можем существовать и вне тела, какие тут могут быть проблемы? Разобраться на уровне принципов мне помог ты: как и что происходит, могу ли я потом, после, тоже помочь ему, как и что лучше делать. На уровне эмоций мне помогло понимание с предыдущего уровня и твоё участие. Вот только на уровне тела я пока мучаюсь, такая ужасная слабость. Но я уже начала мысленно перебирать всё, что разумно было бы предпринять в материальном мире, вплоть до таких приземлённых вещей, как оплата за квартиру. Теперь она должна автоматически уходить с моего счёта. Можно просто составить список и последовательно выполнять пункт за пунктом. Это заземляет и даёт ощущение опоры под ногами.

В последние часы перед смертью уже хорошо видно её непосредственное присутствие. Я держу его ладони в своих. Холодный и липкий пот обволакивает умирающее тело, дыхание становится поверхностным и неровным. Жидкий прохладный электрический огонь течёт внутри меня, там, где ощущается позвоночник. Сзади за мной стоят те, кто пришёл его забрать. Я не вижу их, но ощущаю всей спиной и затылком. Я продолжаю держать его руки, успокаивать его и понимаю, что я и есть тот, кто как проводник ускоряет и облегчает этот процесс. Именно я помогаю ему уйти быстрее.

Заходит доктор, спрашивает, сделать ли стимуляцию сердца. Не нужно, доктор, всё это уже не нужно. Доктор тихо выходит, осторожно притворив за собой дверь. Звонок телефона, старый папин друг хочет навестить его на днях, удивляется, что всё так неожиданно, что за странная болезнь? Я говорю, что это рак, что перезвоню через полчаса, что сейчас папа уходит. Папа вздрагивает, широко открывает глаза, смотрит сквозь меня удивлённо и взволнованно. Я прошу его простить меня, не волноваться, всё хорошо, я с ним, я буду с ним, пока те, кто пришёл, не заберут его с собой. Он успокаивается и закрывает глаза. Дыхание останавливается. Тишина. Спустя некоторое время снова вдох, будто тело опять вдохнуло его в себя. Снова лёгкое как ветерок дыхание. Ещё остановка и тишина. Последний вдох и безмолвие. То, что остаётся от человека, меняется почти сразу же, вслед за этим последним вздохом, — в нём больше нет жизни, оно пустое, как пластик. Видя эти изменения, как можно верить, что мы — это наше тело?

Вошедший доктор проверяет сердце, записывает время смерти. Я сижу с папой ещё немного, потом звоню тебе. Всё произошло хорошо, так хорошо, как я только могла мечтать. Я разговариваю с папой, говорю, что не вижу его, но знаю, что он видит и слышит меня. Ему не надо волноваться, не надо ни за что цепляться, всё очень хорошо и правильно, теперь о нём позаботятся другие, а я позабочусь о теле.

Я прощаюсь и еду домой. Бреду по тёмной улице и наблюдаю за ощущениями внутри и за тем, что происходит вовне. Освещённые окна кафе, звуки музыки, разорванной в клочья летним ветром, огни рекламы. Суетливое и преходящее пространство внешнего мира кажется настолько вторичным и ненастоящим в сравнении с той жизнью, что проживается внутри, что становится скучно держать открытыми глаза. Там, внутри, есть что-то глубокое и родное, оно лучше и реальнее, чем вся призрачная мишура вокруг. Но надо собраться, завтра новый день, в нём новые задачи — надо всё организовать и выдержать напор родственников, которые хотят отпевание «на всякий случай, как принято». Надо быть сильной. Теперь я — старшая в роду.

Просмотры (601)

4 Комментариев

Добавить комментарий

Ваш email адрес опубликован не будет.

*

Последние публикации в сфере Состояния

Подняться вверх